Не считаю, что всю жизнь проживу актрисой

Не считаю, что всю жизнь проживу актрисой Но должен вам сказать, что час общения с Мариной в кафе около «Современника» прошел исключительно быстро. И как-то у меня не возникло желания спрашивать ее про личную жизнь, потому что все остальное было интереснее. Если бы у нас все девушки так же закрыли тему своей личной жизни, как Александрова, и столько же думали бы – другая была бы страна, честное слово.

– Марина, вот вам сейчас играть в «Горе от ума» – спектакле, который не ругал только ленивый. И сам я, честно говоря, от него в недоумении. Как вам в роли такой Софьи – и в такой странной постановке?

– Обычных постановок «Горя от ума» в Москве сейчас три – выбирай и смотри любую. Мне этот спектакль очень нравится. А что о нем иногда пишут не самые комплиментарные вещи – как раз нормально. Ругают – значит, задело. Задело – значит, получилось.

– Мне показалось, это спектакль не о Чацком, а о мучительном желании Туминаса быть Някрошюсом…

– Зачем? Он уже Туминас, руководит Вахтанговским театром, никому ничего доказывать не должен. Спектакль – для меня – естественно, обо мне. О Софье, о страшной озлобленной девочке, которая мстит покинувшему ее молодому человеку. Чацкий уехал, его три года не было, теперь он вернулся, считает себя самым умным… Софья все делает назло. В Молчалина, слугу, влюбляется назло – чтобы все эти ничтожества вокруг знали… В общем, это месть оскорбленной девушки, которую бесят все вокруг. Почему она и ходит с хлыстиком все время. Нет, мне нравится этот спектакль.

– Как вообще вышло, что вы из Питера оказались в Москве, а после Щукинского училища – в «Современнике»?

– В Щукинском – потому что мой первый театральный учитель, руководитель детской театральной студии «Вообрази», закончил это училище. Я не хотела учиться в Питере – у меня была установка на то, чтобы все делать по высшему разряду, меня и воспитывали соответственно. Детство – ни минуты свободной: спорт, музыкальная школа (арфа), театральная студия… Так что переезд был, в общем, предопределен, а «Современник» – необъяснимый выбор. Я со второго курса ходила сюда беспрерывно, все смотрела, и почему-то было ощущение, что здесь мой дом. Так оно и вышло.

Помню, как смотрела тут «Крутой маршрут»… Сейчас в нем немку играю. Я вообще мечтала хоть как-то оказаться рядом с Нееловой, пусть не в одном спектакле, хоть в одной труппе, – потому что из современных актрис, по глубокому моему убеждению, это номер раз. И как раз на «Азазеле» мы с ней встретились, даром что у нее там большая роль, а от моей только и осталась оторванная рука.

– Почему «Азазель» не получился – при таком феерическом актерском составе и прекрасном Адабашьяне?

– Думаю, здесь тот самый обидный случай, когда для успеха было решительно все, кроме везения. Адабашьян снял хорошую картину, на ней увлекательно было работать, – думаю, ему просто не дали сделать все, что он действительно хотел и мог. Потом, все к лучшему: я исхожу из того, что напрасной работы не бывает. Адабашьян пригласил меня позже во французскую картину «Таянье снегов», он там сценарист, вообще много пишет для европейского кино. А оператор наш, Павел Лебешев, познакомил меня с Ежи Гофманом – я снялась у него в такой исторической мелодраме, огромной, в нашем прокате, по-моему, ее почти не было, – «Когда солнце было богом». Вот у Гофмана я увидела, что такое снимать настоящее историческое кино, с дотошностью, с отдачей – не помню, чтобы у нас так работали.
Не снимем, так хоть повеселимся

– У нас вам вообще достаются роли крайне поверхностные – взять «Стритрейсеров»…

– У «Стритрейсеров» свои плюсы – я научилась водить как следует. Конечно, там не без каскадеров, но некоторую часть трюков я делала сама. А как это получилось – расскажу. Олег Фесенко должен был снимать «Тараса Бульбу». Тогда не сложилось, его с этой постановки сняли, а картина досталась Владимиру Бортко. Соответственно и большая часть команды перешла на «Стритрейсеров». Я, например, должна была играть роковую полячку. В результате сыграла роковую стритрейсершу. Единственная моя стервозная роль – в остальном достаются довольно розовые героини.

– Знаете, Марина… Судя по тому, что я видел из «Тараса», вам повезло.

– Ну, пусть это будет ваше мнение, я высказываться не буду, даже когда посмотрю, потому что окажусь пристрастна. Но вообще, у меня есть смутное подозрение, что сегодня в России снять кино большого стиля нельзя, и больше того – невозможно снять великое кино вообще.

– Почему?

– Ужасную вещь приходится говорить, но для большого кино нужна идеология. Серьезный идеологический проект. Там уж ты с ним соотносись как хочешь – соглашайся, вписывайся, возражай, – но он хоть масштаб задает. Я бы сегодня не взялась за крупный замысел и заранее сочувствую любому режиссеру. На «Стритрейсерах» мы чудесно провели время – оттянулись, грубо говоря, – но на шедеврах ведь не оттягиваются. На шедеврах мучаются, работают как проклятые и вообще постоянно собой недовольны. А сейчас люди заранее понимают, что у них ничего настоящего не получится, и берут со съемок то, что могут взять: наслаждаются обществом друг друга. Чем лучше на площадке, тем хуже, кажется, будет результат. Это не без исключений, конечно, – вот, говорят, у Валерия Тодоровского на площадке замечательно. И я бы очень хотела с ним поработать, но это мне вряд ли светит.

– Почему?

– У него для моего амплуа жена есть.

– То есть вы вообще не рассчитываете сыграть что-нибудь великое?

– Да я-то очень хочу, просто трезво оцениваю перспективы. Я поэтому и не считаю, что всю жизнь проживу актрисой. Есть множество других занятий, за которые можно себя уважать…

– Например?

– Например, быть мамой.

– Но вы же не собираетесь пока?

– В перспективе собираюсь, естественно. Да мало ли, Господи! Я, наверное, вообще далека от идеальной актрисы, потому что не зациклена на этом ремесле: для меня не будет трагедией, если все вдруг прекратится. Я буду пробовать то и это, в любом случае поищу что-то менее зависимое – мне понятна, скажем, ситуация, когда молодые актеры, вполне перспективные, после двух-трех ролей уходят в режиссуру. У меня муж сейчас учится на Высших режиссерских курсах. Это по крайней мере более осмысленное занятие: пока я об этом для себя не думала, а там – кто знает? Кстати, вот там, на курсах, они делают зачастую совершенно гениальные короткометражки, потому что не думают о прокате, не стонут под диктатом продюсера и вообще снимают как есть. Как неореалисты: взял камеру, пошел на улицу. Но ведь этих короткометражек никто не увидит: есть, допустим, «Святая Анна» – конкурс дебютов, только что прошедший. Есть несколько международных фестивалей, на которых тоже специальная публика. Все приличное сейчас падает в яму, а в прокате преобладает третий сорт: лучшее русское кино сейчас снимают американцы. Вся проблематика, вся школа, вся серьезность отношения к профессии уехала туда.
От кризиса никто не поумнеет

– Подождите, кризис еще себя покажет, он отсеет всякую шелуху…

– Вот с этим заблуждением пора заканчивать. Есть такая глубоко местная точка зрения, что в результате большого катаклизма может стать лучше. По-моему, это идет еще от войны, когда все почувствовали себя свободнее. Но ни один кризис никого еще не сделал ни лучше, ни умней. Будет то же самое, только в ухудшенном варианте, за ничтожные деньги и с абсолютным выжиманием пота, то есть в плохих условиях и ускоренными темпами. Сейчас СТВ продюсирует триллер под очень рабочим названием «Хорошая погода», оно еще не раз сменится. Снимает иностранец. Съемки в горах, в основном на натуре, полный такой минимализм во всем, включая сроки, – они решили в два месяца впихнуть 35 съемочных дней. А деньги… Честно вам скажу, они очень скромны, хотя я о гонораре думаю в последнюю очередь.

– Но триллер хоть хороший?

– Что будет, не знаю. Сначала я убью, потом меня убьют. Но как-то не сказать, чтобы прямо прорыв… Не ждите вы от катаклизмов прорыва, для этого другое нужно. Вот мы делали «Звезду эпохи» – там в идеале было бы как раз про это.

– Кстати, как вам «Звезда» – и как Серова?

– Это грустная тоже история, потому что с Юрием Карой мы рассорились вдрызг: если бы встретились – разбежались бы по разные стороны улицы. Меня предупреждали, что он хороший производственник, но и только: режиссер – другая профессия. Претензий у меня нет, но я эту картину не люблю, потому что понимаю, что там могло быть. Там как раз про то, как делается шедевр: нужно абсолютное напряжение всех сил. Если бы была только война, Симонов никогда не написал бы «Жди меня». Но была еще женщина, которая его мучила, – и получились сначала великие стихи, потом великая пьеса для нее же. Серова – фигура абсолютно трагическая, потому что не вовремя родилась. Правильно Вульф писал: из трех советских прим – Орлова, Ладынина, Серова – только она прижилась бы в Голливуде.

– Правильно, потому что могла всё…

– Не в том дело. Она обладала тем, что называется ужасным, манным словом «манкость»: входит в зал Дома литераторов – и все головы оборачиваются вслед. У Серовой шесть больших киноролей, а все равно легенда. Ее нельзя было не пожелать, нельзя было с первого взгляда не запомнить, хотя ведь не красивая в традиционном смысле – неправильное лицо, на фотографиях выходит через раз, потому что очень живое. И вот из дикой этой привязанности, и ревности, и желания – и все это в плавильне, в войне – получается что-то великое, что мы и теперь смотрим с перехваченным горлом. Помните, как она в «Жди меня» поет: «Хороша я, хороша, плохо лишь одета, никто замуж не берет девушку за это»? Это страшная довольно история, особенно если учесть, как она кончилась. Кончилась гвоздиками, которые Симонов прислал на ее похороны, а сам не приехал. Это такой фильм можно бы сделать – представить боюсь. Но получилось, что получилось, – некоторая живость чувствуется только в первых сериях, где еще до войны. Кара это время знает и любит.

– Интересно, а что вам теперь обычно предлагают играть?

– Теперь еще не закончился гламур, точней, еще тянется его хвост по инерции, а потому очень много сериалов и даже фильмов с претензией на художественность – из жизни рублевских жен. Я уже десяток таких сценариев прочла, и там, значит, всегда ужасно занятой муж, а мне предлагается жена с исканиями, с желаниями. Она сидит в золотой клетке, томится, и тут приходит водопроводчик. Или садовник, или сантехник. И начинается дикая страсть в ванной – или где там работает сантехник, – и дальше или он ее убил, или она его убила, или муж всех убил, не дождавшись даже, пока сантехник починит трубу. Ужас, короче. В принципе есть захочешь – все сыграешь, но вообразить себя рублевской женой я не могу ни при какой погоде.
Душевное здоровье – отличительная черта питерских

– Про вас было множество публикаций, никакого отношения к профессии не имеющих…

– Было.

– И вы эту тему закрыли, как меня предупредили с самого начала.

– Да я и не открывала ее. Не я же им диктовала всю эту чушь.

– Вы легко это все перенесли?

– Я и переношу, потому что пишут и писать будут. Я узнаю о себе массу интересного, и спасает меня только то, что родители – исключительно здоровые люди. Мне самой не страшно было бы прочесть о себе что угодно, я-то знаю, где вранье, но мысль, что это все льется и на них… Слава Богу, они в высшей степени нормальны. Я знаю, есть такая дурная мода – играть в ненормальность, кичиться ею, даже приписывать себе психическую разболтанность, но я слишком здоровый человек, это, наверное, сильно мне мешает в профессии. Я не могу сходить с ума от профессиональной невостребованности, мне слишком нравится просто жить. И эта внутренняя дисциплина – она от Питера, вероятно. У москвичей, конечно, есть манера пренебрежительно отзываться о Петербурге…

– Вот уж, по-моему, наоборот!

– Нет, нет, это у нас защитное. А вы всерьез уже решили, что вы главные. Но понимаете: когда ты идешь по набережной и по правую руку у тебя Петропавловка, а по левую Зимний, а впереди Медный всадник – это в известном смысле воспитывает душу. Задает масштаб. То есть ты понимаешь, какие вещи заслуживают внимания, а какие нет. Мне кажется, душевное здоровье – отличительная черта тех, кто там вырос. Хотя я рано оттуда уехала, сразу после школы, да и приехала не сразу – я же из семьи военного, мы жили в казенной коммуналке, почитай что в казарме. Но до сих пор я стараюсь туда приезжать при первой возможности: если мне что-то предлагают в Питере, отказаться невозможно.

– Интересно, а что вы читали при поступлении?

– Северянина. Люблю его.

– Вам случалось хоть раз в жизни использовать вне театра актерские приемы, профессиональные наработки, способность убедительно врать?

– Никогда в жизни. Нечестно. Это как если бы боксер в уличной драке стал лупить во всю мочь, как на ринге. Нет, у меня все четко разграничено. Я и тут слишком нормальна, самой обидно.

– Вам вообще нужен театр? Для заработка ведь хватило бы кино…

– Ну, помимо того, что я действительно люблю «Современник», – актеру театр необходим, если он не хочет потерять квалификацию. Театр и кино – две абсолютно разные профессии, это вам любой скажет, в театре копишь, в кино тратишь. Выдержать на сцене три часа – это просто физически хороший тренинг. Себя надо в тонусе держать, с детства знаю.

– Есть у вас любимый советский фильм?

– А как же. «Летят журавли». Я и в Щукинском играла Веронику в «Вечно живых».

– Надо сказать, у вас высокая планка.

– Знаете, сейчас столько всего низкого… что хоть свою личную планку надо ставить высоко.

Источник: Собеседник